“Дешёвый популизм”. Почему не стоит начинать охоту на “краснокнижных” животных

В конце февраля руководитель Белорусского общества охотников и рыболовов (далее — БООР) Игорь Шуневич напомнил о своём желании увеличить спрос на охоту в стране. Бывший силовик хочет сделать это за счёт как инвазивных (завезённых из других стран) диких животных, так и “краснокнижников”: рыси и медведя.

Еврорадио совместно с Инессой Болотиной, экологом и экспертом “Зелёной сети”, разобрали озвученные предложения чиновника.

— В последнем интервью Игорь Шуневич предложил расширить список диких животных, на которых можно охотиться в Беларуси. О чём это свидетельствует? Это банальное желание заработать больше денег для государства или забота о дикой природе, на которую чиновник так настойчиво упирает?

— А в чём здесь забота? Больше разных видов отстреливать — какая тут забота?

Начнём с того, что такое БООР, которое возглавляет Игорь Шуневич. Он преобразовал его из общественного объединения в государственно-общественную структуру. Председатель теперь назначается властью, а не избирается. Поэтому он чувствует себя чиновником.

Это видно и по его поведению, и по тому, что он говорит. Юридически так и есть: его назначили, у него есть государственные задачи и планы, которые он должен выполнять. А они очевидны — пополнять бюджет или хотя бы окупать свою деятельность и не тратить бюджетные деньги.

Шуневич, как исполнитель, хочет быть компетентным. Охота — его хобби, ему это интересно, поэтому он с энтузиазмом берётся за дело. Думаю, он не изучал экологию и не учитывает экологические законы, которые действуют независимо от приказов.

Поэтому он постоянно предлагает что-то новое: то подключить к охоте женщин, то детей, то развивать что-то третье или четвёртое. Он лично ходил к Александру Лукашенко, чтобы разрешили охоту на медведя.

Я вижу здесь поиск возможностей, чтобы его ведомство процветало, чтобы был движ. Образно говоря, в прошлом году охотились на 50 видов животных, в этом — уже на 80. Вот вам и видимый рост.

Он также говорит, что государство вкладывается в биоразнообразие больше, чем другие в Европе. Здесь нужно понимать, что в Европе биоразнообразие — это сохранение дикой природы, вплоть до 30% территории. А в его восприятии биоразнообразие — это завезти новых оленей, муфлонов, ланей, разводить их для охоты. Это совершенно разные понятия.

— Тогда о какой прибыли от иностранной охоты идёт речь?

— Есть конкретные данные. За 2024 год БООР посетили 2559 иностранных охотников. Рост составил 31% по сравнению с 2023 годом. Доходы — около 20 миллионов белорусских рублей, расходы — около 20,3 миллиона, и остаётся примерно 50 тысяч евро чистой прибыли. По большому счёту, это небольшие деньги.

Есть также данные Минлесхоза: доходы лесхозов от охотничьего хозяйства в 2025 году — 12,8 миллиона рублей (около 3 миллионов евро), что на 15% больше, чем в 2024-м. Наибольший вклад — от белорусских охотников (около 1,7 миллиона евро).

Опять же, это не такие уж большие цифры. Всё сельское и лесное хозяйство вместе составляют около 6–7% ВВП страны. На этом фоне охотничья деятельность совсем небольшая — такой “бизнес на природе” сильно не масштабируешь.

— И всё же, увеличение количества диких видов для охоты — это попытка повысить прибыльность?

— Да, логика простая: чем больше товара, тем больше может быть прибыль. Но это не всегда работает — может возникнуть и дефицит. Дикие животные рассматриваются как ресурс: чем он больше и разнообразнее, тем выше потенциальный доход.

— Шуневич говорит, что стоит охотиться на инвазивные виды, например, нильского гуся, американского енота. Действительно ли в Беларуси достаточно инвазивных видов для такой деятельности?

— Кто же ему запрещает охотиться на инвазивные виды? Проблема их существования возникла давно. Но часто сами охотники становились создателями этой проблемы.

Например, енотовидная собака была завезена и широко распространена в Беларуси именно при их участии. Пусть охотятся, но кому эти собаки сейчас нужны? Раньше был ценный мех, теперь спроса на него нет.

То же самое с американской норкой, ондатрой, енотом-полоскуном. Последний был завезён в 1950-е годы. Много ли сейчас желающих на него охотиться? Патрон может стоить дороже предполагаемой выгоды.

Нильский гусь — пролетело несколько особей над Беларусью. Стреляйте, кто запрещает? Бакланы тоже. Но на них охотятся только тогда, когда за это платят. Была жуткая история, когда за добычу бакланов платили деньги, и люди отрезали клювы живым птенцам.

Поэтому слова Шуневича — дешёвый популизм и непонимание экологических законов.

Кстати, лань тоже считается для белорусской природы чужеродным видом. Её завезли якобы как “реинтродукцию”, а не интродукцию, чтобы обойти запрет на новые виды.

Хотя археологически она обитала на территории страны тысячи лет назад, климат изменился, и лань исчезла. И вот её завезли снова.

С этим связана показательная история: в Гомельском лесхозе вольер с ланями разместили в месте, где жила семья рысей. Рыси задрали около тридцати ланей, и затем этот случай использовали как аргумент для открытия охоты на рысь — мол, смотрите, какие они хищники.

— Руководитель БООР утверждает, что численность волков постоянно растёт, несмотря на активную охоту на них. Это соответствует действительности?

— Нет. В природе ни один вид не растёт бесконечно. Есть пределы, есть циклы. По данным Минстата, в 2024 году насчитывалось 1960 волков. В 1995–1998 годах их было около 3000. В 1980-е — более 2000. То есть сейчас численность меньше, чем раньше.

С 2010 года численность колеблется в пределах 800–2000 особей. Ежегодно добывают 700–1100 волков — это означает, что убивают до 60% популяции. Это не постоянный рост, а колебания.

Если охотники увеличивают численность копытных, чтобы довести её до “оптимального” уровня, то естественно, что у волков появляется больше пищи для размножения. Но давление на них в Беларуси со стороны охотников очень сильное.

— А как активная охота влияет на поведение волков? Есть много историй, когда волки-одиночки заходят в деревни и поедают домашний скот, собак на цепи.

— Волки — стайные животные, живут семьями. Если отца или мать убивают, семья распадается. Молодые волки остаются без поддержки и не могут добывать крупную добычу, поэтому идут в деревни, душат собак на цепях. Таким образом охота сама создаёт очевидные проблемы.

Было предложение — на заповедных территориях не трогать волков. В обычных лесах подходить дифференцированно. Профессор Вадим Сидорович предлагал не уничтожать ядро волчьей семьи (родителей), а регулировать только численность молодых особей. Иначе появляются те самые “одиночки”, которые идут к людям, потому что без стаи не могут прокормиться.

Из позитивного можно добавить, что волки регулируют численность бобров, которые в отдельные годы составляют 70–80% их рациона, уничтожают лис и енотовидных собак — переносчиков бешенства, конкурируют с рысями, взаимодействуют с медведями. У них множество связей в экосистеме.

— Шуневич активно лоббирует охоту на медведей и рысей, которые ещё недавно находились на грани исчезновения. Чем это может обернуться?

— Во-первых, репутационными потерями и дискредитацией механизма работы “Красная книга Республики Беларусь”. Если виды, занесённые в Красную книгу, признают охотничьими, сам механизм охраны редких видов будет разрушен.

Во-вторых, Беларусь — это ареал популяций рыси и медведя. Это животные, которые адаптировались к жизни в европейских условиях рядом с человеком, дорогами, населёнными пунктами. Если их активно выбивать, на их место могут прийти особи из других регионов, например, из России, с иными, потенциально более конфликтными моделями поведения по отношению к человеку.

Медведи и рыси требуют больших массивов дикой природы, которой становится всё меньше. Медвежьи берлоги уничтожаются во время вырубок леса, медвежата остаются без матери, рыси попадают в капканы.

Это очень уязвимые виды, вершина экологической пирамиды белорусской природы, связанные со множеством других видов. Если исчезнут они, начнут исчезать и остальные.