Утро без Лукашенко: что будет, когда диктатор сбежит?

Когда свергли Башара Асада, на сирийских улицах начали падать памятники, возведённые в честь его отца. Когда свергли Николаса Мадуро, в моду вошёл спортивный костюм, в котором венесуэльского диктатора сфотографировали в американском вертолёте. В первый день многие сирийцы и венесуэльцы разрешили себе просто радоваться.

“Я никогда не чувствовал себя таким расслабленным”, — сказал актёр и режиссёр из Сирии Шехаб Фатум, когда узнал, что Асад сбежал в Москву.

А когда США выкрали Мадуро, Габриэла Рамирез позвонила домой, и они с дедушкой отметили отъезд диктатора, выпив рома по видеосвязи.

Но что было дальше?

— Вот представьте, что это происходит в Беларуси, — предлагает сирийская журналистка Холуд Хельми. — Допустим, сегодня президент Беларуси решает покинуть страну и бежать в Россию… Завтрашнее утро вряд ли будет очень приятным.

Еврорадио сняло фильм "Утро без диктатора". Присоединяйтесь к совместному просмотру со Светланой Тихановской.

Представьте: диктатор сбежал в Москву от людей с автоматами

— Как ты понял, что живёшь в диктатуре?

Шехаб смеётся. Белорусский и сирийский контексты очень разные, но ему кажется, что я его пойму.

— Наверное, мне было лет пять. У власти тогда был (Хафех) Асад старший. В школе устроили какой-то праздник, мне дали его фото. Я был так рад: на празднике было весело, играла музыка… Я пошёл домой с этой фотографией старшего Асада.

И помню взгляд отца. Он увидел портрет — и отобрал его. Я был тогда ребёнком. Заметил, что что-то не так, но не понял, что это было.

Больше я той фотографии не видел. На следующий день спросил: “Мама, а где фото? Хочу фото!” Мама ответила: “Знаешь, папа спрятал его до следующего года…” Думаю, на самом деле он её уничтожил.

Вот как Шехаб описывает ситуацию в стране накануне протестов, которые изменят Сирию:

— У нас был хлеб, но не было достоинства. И если переступишь черту, ты труп.

Чтобы вернуть себе достоинство, в 2011 году люди вышли на улицы. Среди них был брат журналистки Холуд Хельми — Ахмед. Когда начались протесты, он работал над своей магистерской диссертацией по макроэкономике в университете Дамаска. Он никогда её не закончит.

— Это была начальная стадия протестов: люди требовали демократии, смены режима и выборов, — рассказывает Холуд.

Она подчёркивает: Ахмед занимался только гуманитарной работой — помогал беженцам и перемещённым лицам.

Через полгода мирные протесты переросли в гражданскую войну, которая длилась 14 лет. За годы войны погибли более 650 тысяч человек, многие пропали без вести. Рискуя жизнью, из Сирии за эти годы уехали около 16 миллионов человек.

— Когда я уезжала из Сирии в Ливан, я расплакалась. Но когда я улетала из Ливана в Египет, у меня случилась паническая атака, — рассказывает нам Холуд. — Как будто перелёт — это другой уровень потери связи со своей страной. В Ливан я уезжала на машине, и первые шесть месяцев у меня было чувство, что в любой момент кто-нибудь сможет отвезти меня назад в Сирию. Но тот перелёт в Египет… Теперь, чтобы вернуться домой, мне пришлось бы лететь. С тех пор я искала ощущение дома в каждом месте, в котором оказывалась. Но нигде не было дома.

Шехаб был одним из тех, кто покидал страну самым опасным способом — по морю. И для сотен сирийских беженцев путь в Европу через Средиземное море оказался смертельным.

— Помню пляж. Час ночи.

— Ночи? — переспрашиваю.

— Да, час ночи. Я на пляже. Звук океана. И в голове мысль: что я делаю? Я ведь даже не умею плавать! Я осмотрелся. Вокруг было полно чьей-то одежды, обуви, бумаг… А я даже не знал, живы люди, которым принадлежали эти вещи, или нет, добрались ли они до другого берега или нет. И  да, было очень, очень страшно. Но я оглянулся и вспомнил, зачем я здесь. И решил: ладно, давай попробуем.

Семья Башара Асада правила Сирией больше 50-ти лет. А в 2024 году всё изменилось. Произошло что-то необъяснимое: всего за 11 дней повстанцы дошли от Идлиба до Дамаска и почти не встретили сопротивления. И теперь в Сирии новый президент — временный.

Ахмед аш-Шараа — лидер группировки “Джабхат ан-Нусра”. Ещё два года назад аш-Шараа был в списке террористов, США обещали 10 млн долларов за данные о его местонахождении. А сейчас президент США Дональд Трамп называет его привлекательным, твёрдым лидером с бурным прошлым. Сегодня аш-Шараа — во дворце Дамаска, который построил ещё дед Башара Асада. А сам Асад — в Москве.

Вскоре после того, как Башар Асад созвонился с Владимиром Путиным, мы позвонили Шехабу. Тогда, в 2024 году, он сказал, готов пойти в Сирию хоть пешком.

— Всю жизнь я чувствовал, будто тащу огромную скалу, ношу её за собой, как рюкзак, куда бы ни пошёл. А в момент, когда я услышал новости, почувствовал, как будто эта скала исчезла. Я был свободен.

Конечно, Шехаб не пошёл в Сирию пешком — он прилетел в Ливан. Оттуда мог поехать к сирийской границей, пересечь её, оказаться дома, прийти на могилу отца, который умер, пока Шехаб жил в Германии. Он точно знал, что Асада в Сирии больше нет — но не мог убедить в этом своё тело.

— Оно, тело, не могло принять, что я могу пересечь границу. Что, если Асад всё ещё там? Я очень боялся, понимаешь? Как я могу убедить своё тело, что всё это исчезло? Что весь страх, весь стресс — всё в прошлом?

Шехаб снял фильм об этом путешествии и показал его на кинофестивале в немецком Оберхаузене. Мама Шехаба много лет не была в Сирии. Здесь, на фестивале, она наконец-то увидела свой дом хотя бы на экране. Посмотрела, как сын открывает дверь, которую давно никто не открывал, и дверь не сразу поддаётся. Потом сидит на пустой кухне. Потом лежит на полу в комнате, где уже нет мебели.

Шехаб называет эту короткометражку “историей о настоящем Одиссее”. Одиссей возвращается домой и не узнаёт свой дворец. Одиссеем Шехаба назвал его отец.

— Это история обо мне, но она очень универсальная. Она может быть о ком угодно, кто пережил то, что пережил я. Это может быть любой сириец, или иранец, или вообще любой человек, которого принудили покинуть родной город. И у которого нет возможности вернуться.

Асад покинул Сирию, но Шехаб всё равно не вернулся домой навсегда. Потому что ни страх, ни стресс для сирийцев до сих пор не в прошлом.

Когда Шехаб прилетел в Ливан и готовился пересечь границу с Сирией, в стране случилась резня. И потом ещё несколько масштабных акций межконфессионального насилия. Из-за этого возникают вопросы о том, сможет ли новый харизматичный президент “с бурным прошлым” удержать с таким трудом добытый мир. Ему предстоит восстановить наполовину разрушенную страну, где есть семьи, которые курицу на столе не видели полгода, а электричество в доме — полтора.

Разрушены не только здания, но и институты.

— На второй день после падения режима у меня брали интервью. Тогда я сказала, что, если дьявол придёт и будет руководить Сирией, это будет лучше, чем при Асаде, — рассказывает Холуд. — Потому что никто не сможет сделать для Сирии столько плохого, сколько сделал Асад. Это была моя первая мысль. Но что случилось спустя полтора года? Почти ничего. Мы продвигаемся во всём детскими шажками. И настоящих шагов в сторону построения гражданских институтов в Сирии пока не было сделано.

В середине июля, когда мы готовили этот фильм, новый парламент Сирии провёл первое в своей истории заседание.

Шехаб прямо говорит: для него новые власти Сирии — хуже Асада. Его подруга рассказывает, что никогда не вернётся домой. На вопрос “Почему?” отвечает коротко: “Из-за джихадистов”.

Речь в том числе о самом новом президенте Сирии. В президентский дворец он пришёл буквально из палатки полевого командира. Но незадолго до свержения Асада аль-Джулани отказался от псевдонима, который связывал его с джихадистским прошлым. Теперь он использует своё настоящее имя — Ахмед аш-Шараа. Он встречается с мировыми лидерами, в том числе западными. Некоторые из них хвалят его особенно красноречиво — например, Трамп.

Но многие сирийцы всё равно не чувствуют себя в безопасности. В фильме Шехаба почти нет лиц — он показывает только руки своих собеседников, потому что боится за их безопасность. И он прав, когда говорит, что, несмотря на разницу контекстов, белорусы его поймут.

Когда она уезжала из Венесуэлы, друзья сказали не забывать о том, какой была её жизнь там. О той жизни ей напоминают арепас и музыка — в основном сальса.

Габриэла не была дом с лета 2024 года — тогда она освещала выборы в Венесуэле. Власти пытались помешать многомиллионной диаспоре участвовать в них — проголосовать за рубежом могли только те, у кого уже был постоянный вид на жительство или беженство в новой стране. Всех остальных для участия в выборах просили вернуться домой. То же самое в 2022 году впервые провернул и белорусский режим, когда не дал диаспоре проголосовать на референдуме. А потом живущих за рубежом белорусов не позвали и на президентские выборы. Тот, кто хотел проголосовать, должен был вернуться в страну.

Многие венесуэльцы действительно вернулись, чтобы проголосовать против Мадуро. Габриэла писала о том, как венесуэльцы покупали дорогие билеты на самолёт и летели на выборы за тысячи километров. Сама она тогда была примерно в 8 тысячах километров от дома — но тоже села в самолёт.

Те выборы ничего не изменили: Николас Мадуро объявил о своей победе над оппонентом Эдмундо Гонсалесом. Тысячи венесуэльцев вышли на улицы, чтобы высказаться против Мадуро. Это тоже ничего не изменило. Спустя год после тех протестов лидерка оппозиции Мария Корина Мачадо получила Нобелевскую премию мира — но и это ничего не изменило.

А потом наступил новый 2026 год.

Третьего января Габриэлу разбудил звонок родителей. В Берлине, где она живёт, было 8 утра, а в Каракасе — 2 часа ночи. Родители Габриэлы говорили, что слышат взрывы и что небо над городом патрулируют военные самолёты.

— Но венесуэльцы до сих пор задаются вопросом: когда мы увидим реальный транзит власти, на который люди рассчитывали и который праздновали 3 декабря, когда увидели Мадуро в оранжевом комбинезоне. Думаю, к настоящему моменту мы уже понимаем, что этот процесс займёт больше времени, чем все надеялись.

Сейчас Венесуэлой управляет Дельси Родригес — при администрации Мадуро она занимала пост вице-президентки. Каждое политическое решение, которое приняла Делси, было прямым указанием США и администрации Трампа, поясняет Габриэла.

— Пока что реальность такова: ничего не изменилось. Спросите любого венесуэльца, и вам скажут — единственная разница в том, что Мадуро больше не в стране. А в остальном — ничего не изменилось. В стране всё ещё больше 600 политических заключённых. И до сих пор нет ясности, когда мы сможем провести выборы.

Родригес провела косметические перестановки в правительстве. Например, соратника Мадуро, министра обороны Владимира Падрино Лопеса, сделали министром сельского хозяйства. А его пост занял бывший разведчик Густаво Гонсалес Лопес, который находится под санкциями Евросоюза за нарушение прав человека. Одним словом, старые люди заняли новые посты — вот и все перемены.

— Не было судебного процесса ни по одному из совершённых ими преступлений. Да, они ушли со своих постов, но это не настоящее правосудие. И, конечно, венесуэльцы этому режиму не верят и не забывают, что этот режим сделал для людей: как этот режим задерживал и как пытал.

“Обновлённый” режим постарался дистанцироваться от Мадуро. Не то что “переобулся” — некоторые чиновники буквально “переоделись”.

— За этим невероятно наблюдать. В первые дни после того, как Мадуро покинул страну, эти люди выступали за его освобождение. Что они сказали через три месяца? “Кто такой Мадуро? Мы его не знаем!” Более того, они больше не носят красные футболки — теперь они носят белый и голубой, а это всегда были цвета оппозиции. Одним словом, они в процессе ребрендинга.

Большинство людей скажут вам, что вмешательство США имело позитивное влияние, ведь в Венесуэле ничего не менялось 30 лет. Это правда. Но также правда, что если этот момент не использовать правильно, всё может обернуться провалом.

Мы разговариваем в берлинской квартире Габриэлы. На подоконнике у неё за спиной — зелёная пластмассовая игрушка, перинола. Это сувенир из последней поездки домой в том самом 2024 году, когда она полетела освещать избирательную кампанию.

— До выборов оставалась неделя. Помню, я вышла на Сабана Гранде — это популярное место, куда ходят на шоппинг. Там встретила девятилетнего мальчика — он помогал маме продавать одежду, и мы поладили. Я записывала интервью, а он ходил за мной и всё носил за собой эту игрушку. А в конце дня подарил её мне. И вот теперь она со мной — напоминает о стойкости венесуэльцев. Тому мальчику тогда было всего 9 лет, а он уже тяжело работал, помогал маме. Это тёмная сторона венесуэльского кризиса — дети растут в нужде и работают с детства.

Да, ещё до введения военного положения на Филиппинах было два вооружённых конфликта. Но Маркос преувеличивал их масштабы и угрозу, чтобы оправдать введение военного положения, считает Кэрол. Она тогда училась в университете и была одной из тех, кому пришлось уйти в подполье.

— В тот период многие мои близкие друзья и соратники-активисты погибли или были надолго арестованы в расцвете молодости. Это мой личный опыт. Это то, как диктатура повлияла лично на меня.

Мне удалось избежать ареста во время первой волны репрессий, но через полгода меня всё же арестовали. Я не подвергалась физическим пыткам, в отличие от людей, которые были со мной, особенно юношей, но я пережила психологические пытки и угрозы сексуального насилия.

А журналистка Индэй Эспина-Варона тогда училась во втором классе. Её отец был журналистом, но незадолго до введения военного положения “что-то почувствовал”. Ушёл из журналистики и стал чиновником.

— Мы росли детьми, которые привыкли завтракать под новости. А однажды радио замолчало. Остался только белый шум.

Начали спрашивать отца, что происходит. Он сказал, что президент закрыл все радиостанции. Поскольку нас воспитывали в либеральной атмосфере, мы начали задавать вопросы. Зачем кому-то это делать? Зачем обрубать эфир, благодаря которому люди остаются в курсе событий? Помню, отец сказал: “Возможно, он хочет что-то скрыть”, — рассказывает Индэй.

Вот что мог хотеть скрыть Маркос. По данным Amnesty International, с 1972-го по 1981-й годы около 70 тысяч филиппинцев лишились свободы, 34 тысячи подверглись пыткам, а 3240 человек погибли от рук представителей власти.

Сейчас наследие Маркоса на Филиппинах пытаются представить как “золотой век”. И этот золотой век длился больше 20 лет. Но как Маркосу удавалось так долго оставаться у власти?

Его поддерживала большая богатая страна — США. Рональда Рейгана устраивало, что филиппинский диктатор борется с коммунистами, и поэтому он закрывал глаза на нарушение прав человека. Рядом с Беларусью тоже есть одна большая страна, которая поддерживает диктатора, и это делает невозможным борьбу с ним. Сколько ни вводи санкции, всегда можно взять ещё больше денег в долг.

— Не хотелось бы сравнивать США и Россию, но… — говорю я Индэй, когда делюсь своими ассоциациями.

Индэй кивает — сравнивайте смело.

— Да, и США, и Россия — это имперские державы, и на поверхности у них могут быть разные политические системы. Но по сути, будь то [Дональд] Трамп или [Владимир] Путин, они одинаково стремятся расширять своё влияние на другие страны, где смогут эксплуатировать землю, забирать ресурсы, обогащаться и отдавать людям взамен очень немногое.

Ещё несколько флешбеков. Маркос отошёл от власти после масштабных протестов в 1986 году. Репрессии усиливались, недовольство накапливалось. В 1983-м в аэропорту Манилы был убит главный лидер оппозиции Бениньо Акино. Несколько лет он проходил лечение за границей, но решил вернуться домой, чтобы участвовать в выборах. Он собирался поговорить с Маркосом и изложить ему свой план, как вернуть страну к демократии до того, как к власти придут экстремисты и сделают такое возвращение невозможным.

Но возвращению Акино пытались помешать. Ему отказывали в выдаче паспорта, а международные авиакомпании предупредили, что не дадут самолёту сесть в аэропорту.

Акино предчувствовал, что погибнет, и надел бронежилет. Уже в полёте он сказал журналистам: будьте готовы, возьмите ручную камеру, всё может закончиться за несколько минут. Всё закончилось ещё быстрее — Акино убили выстрелом в голову. После свержения правительства Маркоса расследование признало виновными в убийстве шестнадцать солдат, их приговорили к пожизненному заключению. Несмотря на все суды так и не было доказано, что Маркос лично отдал приказ убить оппонента.

Тогда, в 1983-м, это убийство вызвало сильное и стихийное возмущение, вспоминает Кэрол.

— Даже такие обычно консервативные, реакционные столпы общества, как крупный бизнес, католические церковные иерархи, начали ставить под сомнение диктатуру Маркоса.

Их беспокоили не только злоупотребления со стороны военных и разграбление государственного бюджета и бизнеса, но и их образ жизни. Они вели себя как короли и королевы, демонстрируя вседозволенность и привилегированность. Всё это в совокупности привело к тому, что десятки и сотни тысяч людей стали выходить на улицы на митинги и демонстрации. Тем временем в других частях страны разворачивалась вооружённая революция, и поддержка Маркоса в армии тоже больше не была монолитной.

В определённый момент Соединённые Штаты пришли к выводу, что Маркос больше не приносит пользы, и надавили на него, потребовав провести досрочные выборы.

Оппоненткой Маркоса на выборах стала вдова Акино — Корасон Акино. События 1986 года на Филиппинах называют жёлтой революцией — сторонники перемен носили жёлтые ленточки. И с 1986 по 1992 годы Корасон Акино была президенткой страны.

Но простые филиппинцы немного получили от демократии, за которую боролись. Индэй считает, что новые политики продолжили заигрывать с филиппинскими олигархами — то есть так и не решили проблемы людей, которые за них голосовали. И когда люди увидели, что сторонники демократии ничего не собираются делать с экономической и социальной несправедливостью, они перестали им верить.

— Плоды этой демократии до обычных людей никогда не доходили, в сельской местности люди по-прежнему сталкивались с эксплуатацией и притеснением, — говорит Индэй. — Почему ещё люди не доверяют тем, кто говорит о демократии? Каждый раз, когда кто-то приходит к власти, к ответственности привлекают только врагов и отказываются спрашивать со своих союзников. Так происходит от администрации к администрации.

Многочисленные “демократические правительства” следующих лет так разочаровали филиппинцев, что в 2022 году они снова проголосовали за Маркоса — на этот раз младшего. И если эта филиппинская история тоже отзывается в вас флешбэками, несложно дофантазировать, как могли бы развиваться события в Беларуси после ухода Александра Лукашенко.

Индэй следила за действиями команды Маркоса-младшего в соцсетях и предвидела его победу.

— Младший Маркос не очень напористый человек, он не действовал напрямую. Социальные сети его команда использовала прежде всего для создания ботоферм, чтобы нападать на людей, которые напоминали филиппинцам об опасностях диктатуры.

Каждый раз, когда кто-то призывал не думать, будто диктатура была раем, на него обрушивались атаки троллей. Одновременно велась очень дорогая и масштабная кампания в социальных сетях, в которой была задействована и Cambridge Analytica. Создавался образ Маркоса как мягкого, доброго, приятного молодого человека, а режим его отца представлялся как “золотой век” Филиппин, — объясняет Индэй.

Выросло целое поколение филиппинцев, которые не видели этот “золотой век” своими глазами, говорит Кэрол. А в школьных учебниках о периоде “военного положения” говорится немного.

Но неужели в многомиллионной стране не нашлось никого, кто мог бы стать более привлекательным кандидатом для филиппинцев, чем наследник диктатора?

— Не знаю, как у вас, но у нас на Филиппинах очень фрагментированная оппозиция, — отвечает Индэй. — И я уверена: если бы политики действительно постарались, у них нашлось бы хотя бы несколько очень важных пунктов, по которым можно договориться, а внутренние разногласия нужно было бы отодвинуть в сторону. Не знаю, почему мы так и не научились этому за столько времени.

Маркос-младший не строил свою политическую кампанию на открытой ностальгии по авторитарному прошлому Филиппин. Просто его фамилию “очистили” от негативных ассоциаций — в это вложили много денег, использовали соцсети и СМИ. В результате получился образ ранимого, мягкого человека, который плачет на интервью со своей крестницей Тони Гонзаго, когда говорит о своих мечтах. У него простые мечты: он мечтает о справедливости для филиппинского народа.

— То есть вы не переписываете историю? — спрашивает у него Тони.

— Нет повода переписывать историю.

— Это то, в чём вас обвиняют. Вы собираетесь переписать учебники?

— Только если они написаны неправильно, — отвечает Маркос-младший.

При поддержке “Медиасети”